Саттор Турсун

Саттор Турсун (1946 г. рожд.), Народный писатель Таджикистана, лауреат Государственной премии Таджикистана им. Рудаки, премии Ленинского комсомола Таджикистана. Автор сборников рассказов и повестей, киноповести «Стена», романа «Три дня одной весны». Почти все произведения переведены на русский язык, большая часть из них напечатаны в издательствах «Художественная литература», «Советский писатель», «Известия», «Молодая гвардия», а также в «Роман-газете». Отдельные произведения изданы на арабском, узбекском, и эстонском языках, переведены на более 20 языков. Его перу принадлежат переводы на таджикский язык некоторых произведений Л. Толстого, А.Упита, В. Тельпугова, И.Друце, А. Беляева, М.Левина, С. Ханзадяна, Г. Матевосяна, М. Мураталиева, Э.Агзамова, Д. Лондона, Ш. Андерсона, О. Кемаля.

 

ДОМБРА

 

Памяти Махмуда Вахидова

Неподалеку от ворот базара, прислонившись к стене, сидел на простеньком, аккуратно расстеленном коврике старик. Его длинные жилистые руки с искривленными годами и болезнью пальцами покоились на коленях. Лицо, смуглое от солнца и ветра, было спокойно.

Перед ним на голубом лоскуте лежали три новенькие домбры. Люди сновали взад-вперед, но старик никого, но замечал. Казалось, он думал о чем-то очень грустном.

Так старик сидел довольно долго.

Наконец отвлекся от своих мыслей, посмотрел на домбры, вздохнул и, ни к кому не обращаясь, тихо произнес:

– Что ни думай, а домбры Мирзокарима лучше. Любой с первого взгляда увидит, что это настоящие домбры. Пока не коснется струн…

Старик еще затемно вышел из дому. До города добрался на попутной машине. Он часто приезжал на базар в Куляб, но с домбрами его еще никто не видел. Расположился он, как всегда, с внутренней стороны ворот, подальше от сутолоки, но на этот раз базарный гомон сильнее обычного раздражал его. И дорога сегодня показалась намного длинней и дольше, и суставы ныли, как никогда раньше, и день выдался на редкость холодный.

Старик достал из-за пазухи скомканный белый платок, громко высморкался.

«Видно, к дождю».

Вспомнив, что еще не завтракал, придвинул к себе хурджин, достал из одной половины небольшой пластмассовый термос, из другой – узелок и пиалу, разместил все рядом с домбрами, извлек из узелка две лепешки, которые испекла в дорогу старуха, разломил одну и налил в пиалу чай. Чай был горячий. Старик с благодарностью подумал о внуке, который привез ему термос. Со службы привез.

Он собрался было приступить к чаепитию, но в этот момент услыхал знакомый голос:

– Здравствуй, отец!

В двух шагах от него стоял давний знакомый – мужчина с густыми черными усами, похожими на жука с расправленными для полета крыльями. Это был один из постоянных покупателей старика. Он часто брал у него чашки, ложки и прочую кухонную утварь. И всегда хвалил изделия старика. Грех жаловаться: были на этом базаре хорошие покупатели.

– Здравствуй, брат. – Старик отложил пиалу и поднялся, чтобы приветствовать знакомого. – Здоров ли ты? Как домашние? Дети как?

– Слава богу, все здоровы. Слава богу… – ответил тот, пожимая руки старика. – Как твои-то дела? Давно тебя не видел. Не захворал ли?

– Был здоров. Только постарел я, брат. А старость что злая болезнь…

– Э, отец, рано тебе жаловаться. Ты еще вовсе не стар. – Заметив домбры, он удивился: – Не твои ли?

– Мои, – смутился старик.

– Что-то я ложек не вижу.

– Я их, брат, почти год не делаю, хватит. Покончено с ложками. Теперь только это… – Старик кивнул па домбры.

– Жаль, мне ложки нужны. Ты ведь никогда не делал домбры?

– Да вот решил попробовать. Это долгая история… – Старик робко улыбнулся и нерешительно предложил: – Бери, какая по душе.

– Спасибо, отец, но я ищу ложки…

Мужчина почтительно попрощался со стариком и широкими шагами направился к воротам. Старик медленно опустился на прежнее место.

«Не понравились. Даже не дотронулся, – подумал он с обидой. – Наверное, есть в них изъян, которого я не вижу».

Настроение испортилось. Старик неохотно приступил к завтраку, не знал, обижаться на своего знакомого или нет.

«В конце концов, человек ведь за ложками пришел. При чем же тут домбры? – попытался он себя успокоить. – Но мог хотя бы в руки взять. Звучат неплохо, и материал хороший. А что на вид простоватые… Зато сколько души в них вложено. Эх, лучше бы не приезжать сюда. А все старуха: «Вези, а то внуку на свадьбу нечего подарить». Каждое утро донимала, бестолковая».

– Не ведай усталости, тезка! – прервал его мысли другой знакомый.

– Спасибо. И тебе того же.

– Говорят, у вас в Ховалинге травы было много.

– Правду говорят. Травы было вдоволь.

– Что, распродал уже чашки-ложки?

– Нет, я их не привожу теперь.

– Жаль. А я собирался купить пару чашек.

Поговорив еще немного, ушел и этот знакомый. Он так и не обратил внимания на домбры. Старик долго смотрел ему в спину, пока тот не затерялся в толпе.

«Неужели я проделал весь этот путь, чтобы убедиться в том, что домбры мои никому не нужны? Неужели во всей этой толпе не найдется хотя бы один человек…»

До прошлого года старик привозил на базар только посуду: плоские чашки, тарелки и разную мелочь – ложки, половники… Работа нехитрая, да и материал недорогой и податливый – ива и тополь. Без малого сорок лет занимался он в часы досуга этим ремеслом. Не было в родном Ховалинге дома, где бы не ели из его посуды. Иногда и на кулябский базар привозил свой товар. Но никогда не торговался, брал, сколько дадут. На вырученные деньги покупал самое необходимое для хозяйства.

Да, старик был настоящим мастером и еще играл на домбре. Хорошо играл. Этот дар он унаследовал от отца, лучшего домбриста в округе. Отца и по сей день многие добром поминают: и человек был хороший, и музыкант…

Всю свою жизнь, строгая ивовые чурки, мечтал старик о том дне, когда наконец сделает себе домбру. Своими руками сделает. И будет она ему усладой в старости.

Несколько лет назад купил он у Мирзокарима домбру. Самую лучшую выбрал для соседа Мирзокарим. Однако и она была не по сердцу старику. Хоть и уверял его Мирзокарим, что не сделал в своей жизни домбры лучше, чем эта, не нравилась – и все тут. И настраивалась плохо, и звук был не чистый.

С той поры старик знал: такую домбру, о какой он мечтает, никто не сделает, значит, надо решиться самому. Часами просиживал он в доме Мирзокарима, наблюдая за его работой, стараясь вникнуть во все тонкости. Много вечеров прошло, но старик все не мог взяться за изготовление своей домбры. Ему казалось, что самого главного он так и не постиг. А вдруг Мирзокарим что-то утаивает? В душе он знал, что сосед ничего не скрывает, и все-таки было боязно браться за дело. Всякий раз по пути домой он говорил себе: «Завтра обязательно начну». Но наутро решимость покидала его. Как же так вдруг взять да свалить плодовое дерево? Живое дерево! И неизвестно, получится ли что-нибудь. Жалко было могучих абрикосовых деревьев.

Так проходили дни, годы, и чем дольше длились его колебания, тем больше он уверялся в том, что задумал недостижимое.

В прошлом году, в такой же вот холодный день, старик распродал за полчаса свой товар, купил чаю и заторопился домой.

Ехал в кузове попутной машины, не обращая внимания на ледяной ветер, который то и дело распахивал полы халата. Он думал о себе, о своей жизни. Быстро пролетела она, словно вода в горной речушке пронеслась. Недолго ему осталось радоваться солнцу. Да, короток век человека! Что поделаешь? Всякое было в жизни. И черных дней выпало на его долю немало. Так пусть будет счастлива единственная дочь и внуки. Пусть их жизнь будет светла, как ясный день. Не дал им бог сына, не дал опоры в старости. Долго они горевали со старухой. Зато вот теперь внуки подросли. Один уже в армии отслужил, второй ещё служит. Недавно прислал фотографию: подрос, возмужал. Скорее бы прошли эти десять месяцев, скорее бы вернулся. А как он на домбре играет!

Старик вдруг вспомнил о своей мечте. Когда же он сделает домбру? Успеет ли? Кто знает, сколько ему осталось – год, два… или меньше?

В тот же вечер, отогрев над уютным сандалом  озябшие ноги, он объявил:

 – Все! Не буду больше делать ложки. Хватит с меня!

Старуха отложила шитье, ласково взглянула: наверное, поняла, что творится у него на душе.

– Тебе видней. Устал ты… – промолвила она тихо и снова принялась за шитье.

На следующее утро старик поднялся рано. Бесшумно, стараясь не разбудить жену, оделся и вышел во двор. Было еще темно. Он вдохнул полной грудью. Прохладный утренний воздух приятно бодрил. Давно уже старик не чувствовал себя так хорошо.

«Словно заново родился, – подумал он, радуясь необыкновенной легкости во всем теле. – Сейчас начну. Если будет на то божья воля, всё получится. Будет у меня домбра!»

В маленькой мастерской он выбрал топор с самым длинным топорищем, нашёл большой точильный камень и устроился под айваном.

И тут проснулась его старуха.

– Чего расшумелся в такую рань! Спать не даешь.

– Не лезь, женщина, не в свое дело, – проворчал старик, не отрываясь от работы.

Затем поднялся, вошёл вслед за женой в дом и строго попросил:

– Ты меня сегодня не отвлекай. У меня сегодня большое дело.

Когда он остановился у одного из четырех абрикосовых деревьев, первые лучи солнца осветили верхние ветви. Это был добрый знак. Старик улыбнулся солнцу и почувствовал в себе небывалую силу. Что дерево? Он мог бы и скалу стереть в порошок.

В несколько ударов свалил дерево, быстро обрубил ветки, ловко распилил ствол на несколько чурок и не торопясь перетащил их под айван.

– Что ты натворил?! – всполошилась старуха. – Срубил плодоносное дерево… На что тебе эти чурки?

– Я сделаю домбры, женщина. Поняла? Хорошая домбра тоже приносит плоды.

– Что это с тобой на старости лет?

Старик промолчал. Разве втолкуешь женщине? Все равно не поймет.

Кончилась зима.

Прошли дожди.

Солнце с каждым днем входило в силу, щедро прогревало озябшую за зиму землю. Воздух наполнился запахами пробудившейся природы и молодых нежно-зеленых трав.

Старик перенёс чурки из-под айвана на открытое место, чтобы просушить на солнце, садился рядом и часами просиживал неподвижно, предаваясь своим мыслям. В течение дня он несколько раз переносил их из тени на солнце, переворачивал, аккуратно счищал кору, нежно поглаживал и чувствовал, как тепло постепенно проникает в самую их сердцевину.

Временами его охватывало беспокойство. Он боялся их перегреть, как будто это были не деревянные чурки, а малые дети.

– Видит бог, ты сошел с ума, – говорила старуха, наблюдавшая за ним с явным беспокойством.

Старик пропускал ее слова мимо ушей, улыбался и продолжал свое дело.

Наступило лето.

Старик стал готовить из козьих жил струны. Он долго возился с ними и все приговаривал: «Струны выйдут что надо». После просушки бережно уложил их в тени, подальше от глаз.

Теперь можно было и за домбру приняться, однако старик не торопился.

«Еще немного, недельку-другую», – уговаривал себя, затачивая инструменты и подготавливая в мастерской место для работы.

Рядом с домом он устроил небольшую запруду – нужно вымочить пересохшие чурки, чтобы легче было обрабатывать. Бережно опустил их одну за другой в воду. Через два дня вытащил и наконец, приступил. Ничто не могло отвлечь его. С раннего утра до позднего вечера сидел, сгорбившись, на низком табурете, менял инструменты и все колдовал без устали, пока из круглых чурок не получились предметы, очень похожие на домбры.

Но это еще не были домбры. Старику же казалось, что какие-то живые существа принимают под его пальцами плавную и тонкую форму…

– Здесь все твои домбры, старик?

Он вздрогнул.

Напротив стояли два парня. Высокий рыжеволосый рассматривал его домбры. Другой, пониже, с черными кудрями, держал в руке портативный магнитофон.

– Я говорю, здесь все твои домбры? – повторил вопрос Рыжеволосый.

– Да, сын мой, все, – закивал головой старик.

– Вид у них что-то неважный.

Старику больно было слышать это.

– Что просишь?

– Сам назначай, сынок.

– Десять рублей. Не больше.

– Десять? Да за десять и чурку не купишь.

– Какое мне дело до чурок? Я домбру прошу.

– Пожалуйста, вот они. Выбирай любую.

– Да разве это домбры! Сам погляди. Ни цвета, ни блеска. Одно название…

– Ты сперва в руки возьми. Струн коснись, – перебил старик.

– Можно, конечно, но что толку. В общем, так: вот тебе десять рублей, и я выбираю. Не хочешь, пеняй на себя.

– Оставь. Поищи еще. Потом выберешь.

Капля дождя упала на лицо старика. Он забеспокоился, стал развязывать поясной платок, чтобы накрыть им домбры.

Сильный ветер гнал, но небу облака.

«Может, стороной пройдет», – подумал старик и решил подождать.

Те двое ушли. Старик снова остался один. Разноголосо гудел базар, однако старик ничего не слышал.

«Конечно, жена была права. Нужно купить на свадьбу что-нибудь стоящее».

Если бы он мог выручить за свои домбры хоть сто рублей, то с теми деньгами, что сберег, было бы уже двести. А на двести рублей можно хоть и небольшой, но вполне приличный ковер купить. Да, но где его найти? Говорят, теперь ковер редкость. Тогда можно вместо ковра купить палас. Тоже неплохо.

Старик вспомнил о внуке, он вырос на его глазах. «И в кого Саидакрам такой мягкий и стеснительный?» Скромности на десять девчонок хватит. А какое доброе сердце! Как он на домбре играет! Только коснется струн, старику сразу же детство босоногое вспоминается и как батрачил он, оставшись без отца, на Табар-бая от зари до зари.

Внук его тракторист. Хороший, говорят, тракторист. И только один старик знает, что настоящее призвание Саидакрама – домбра. В ней его талант. Были минуты, когда старик, слушая внука, не понимал – то ли это Саидакрам играет, то ли он сам…

Из армии Саидакрам вернулся осенью. Воздух благоухал от запаха зрелых яблок и винограда. К тому времени старик вместо одной домбры сделал шесть. И всякий раз, когда он заканчивал очередной инструмент, им овладевало сомнение: «Опять не та». И снова принимался за работу.

«Даст бог, теперь-то уж наверняка получится».

Закончив шестую домбру, он развел во дворе костер, чтобы хорошенько обжечь инструменты. Как ни убеждал его Мирзокарим позволить это сделать ему, старик не согласился.

– Дело непростое, – говорил сосед. – Тут без сноровки не обойтись.

Но старику стыдно было пользоваться чужой помощью. Сам хотел от начала до конца все сделать. Первые домбры у него подгорели с боков. Старик разозлился па себя, расколол их и бросил в огонь.

– Зря ты так, – пожалел Мирзокарим.

Старик даже не взглянул на соседа. И на старуху свою, которая наблюдала за ним, стоя поодаль, тоже не смотрел. С ужасом следил он за жадными языками пламени.

«А вдруг они съедают ту самую домбру!»

От мысли, что своими руками сжег то, о чем столько лет мечтал, его бросило в жар, как будто не домбру бросил в огонь, а собственную душу.

– Бывает и хуже. Не надо убиваться, – успокаивал Мирзокарим, но старик не мог оторвать взгляда от огня.

Когда костер догорел, и от его домбр осталась пригоршня пепла, он с трудом поднялся на ноги и, сутулясь, словно кто-то взвалил на плечи непосильную ношу, медленно побрел в сад.

Несколько дней сторонился людей, даже со старухой не обмолвился ни словом. От бодрости, которая не покидала его с того утра, когда он свалил дерево, не осталось и следа. Старик был разбит. На месте радостно бившегося сердца он ощущал холодный тяжелый камень.

Старуха видела его горе и тоже страдала.

– Не теряй надежды, – говорила она, чуть не плача. – У тебя еще четыре домбры. Пропитаешь их пару раз льняным маслом, как сосед, прогреешь хорошенько на солнце, и заблестят не хуже зеркала.

– Понимала бы, что советуешь, – еще больше расстраивался старик.

Через несколько дней он немного успокоился. Вышел поутру во двор с двумя ломтями курдючного сала, тщательно натер домбры, не обращая внимания на советы старухи, и оставил их на солнце. А потом до позднего вечера возился у костра.

Наутро он снял с пояса платок, протер им домбры. Теперь они выглядели получше, но все же не так, как ему хотелось. Затем он натянул струны, со страхом (а вдруг окажутся безголосыми) коснулся пальцами и… о чудо! Струны зазвучали! Да как чисто! Ни одна домбра Мирзокарима так не звучала.

– Да, – говорил сосед. – Вот что значит хорошее дерево.

Говорил он это, глядя старику в глаза. Старик тоже посмотрел ему в глаза и понял, что тот завидует. Не смог Мирзокарим не поддаться слабости, позавидовал. А старик не понимал – чему завидовать? Ведь среди этих четырех домбр не было той, о которой он мечтал всю жизнь. Видно, и вправду сгорела. Теперь уж старик никогда не сможет взяться за это дело. Так ему и надо! Своими руками сжег заветную мечту.

– Не дай бог сглазить, – сказал тогда Мирзокарим, выходя за ворота… – Но, знаешь, окраской они не вышли. Не то.

Старик молча кивнул и понес домбры в свою мастерскую. Он не заглядывал туда до того самого дня, когда соседские мальчишки принесли весть о возвращении внука.

Внуку домбры понравились.

– И окраска хорошая. Мягкая, – сказал Саидакрам.

Он настроил одну из них и негромко заиграл. Слушая грустную нежную мелодию, старик понял, что трудился не напрасно. Работа не пошла прахом. Хорошей спутницей будет Саидакраму его домбра…

Те двое снова подошли к старику.

– Давай и вправду попробую, – сказал Рыжеволосый, наклоняясь к домбрам.

Курчавый включил магнитофон, и на весь базар раздалась песня:

Завитки твоих кудрей пленили меня,

Знай, тоска по тебе задушила меня,

Случайно увидел я губки твои,

В пропасть столкнули они меня…

Старик, не глядя на Рыжеволосого, протянул ему домбру. Дождя еще не было, но небо мрачнело с каждой минутой. Ветер набирал силу, вздувал полы, забирался в рукава и за воротники прохожих.

– Сделай-ка по тише, – попросил своего приятеля Рыжеволосый.

Тот убавил громкость. Рыжеволосый кое-как настроил домбру и неумело забренчал.

– Нет, не то! – сказал он, возвращая домбру, и наклонился за другой.

Однако и на этой он играл не лучше.

Рядом с Курчавым старик заметил высокого худощавого юношу. Тот внимательно прислушивался к звучанию домбры. В руке он держал авоську с четырьмя яблоками. Старик и сам не знал, для чего сосчитал его яблоки. Красивые черные волосы юноши ложились на отворот плаща. Одет он был ярко: красная рубашка, синий плащ, шарф пестрел всеми цветами радуги. Но глаза его были печальны и задумчивы. Старик невольно залюбовался им. В это время Рыжеволосый положил домбру на место и с явным сожалением произнес:

– Хоть бы звучала сносно.

Старик посмотрел на него и улыбнулся:

– Ты, сынок, сам-то откуда?

– Я-то? Из Ховалинга, – ответил он неуверенно, пряча озябшие руки в карманы пальто.

– Это неправда, – покачал головой старик.

– Зачем мне врать?

– В Ховалинге нет таких бесталанных.

– Разве я виноват, что твои домбры не настраиваются.

– Тоже мне из Ховалинга… Да там грудной ребенок и то лучше играет… И не стыдно тебе? «Из Ховалинга…»

– Ну ладно, старик, чего разворчался. Скажи лучше, сколько хочешь.

– Не продам я тебе домбру, сынок.

Курчавый понял, что разговор закончен, и включил магнитофон на полную мощность.

Завитки твоих волос

Мне увидеть довелось,

Как бы за имя твое

Стать мне рабом не пришлось…

Старик с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.

– Двенадцать, согласен? – Не уходил Рыжеволосый. Старик молчал.

– Ладно, вот тебе пятнадцать.

Старик сделал вид, что не расслышал.

– Больше пятнадцати не стоит. Соглашайся.

При этих словах юноша с печальными глазами вручил свою авоську Курчавому и обратился к старику:

– У меня нет денег, отец, но если разрешишь… попробую сыграть. – Он наклонился за домброй и сказал, явно обращаясь к Рыжеволосому: – Ну что ж, проверим, в домбрах ли дело.

Рыжеволосый смолчал, а Курчавый, с любопытством оглядев юношу, выключил магнитофон.

Старик равнодушно ждал: «Посмотрим, на что этот способен».

Минуты две юноша настраивал домбру, потом на какое-то мгновение замер и коснулся струн. Раздались нежные звуки. В тот же миг старик почувствовал, как по жилам его растекается приятное тепло.

Что это за музыка? Слышал ли он ее раньше?

Мелодия зазвучала громче, с каждой секундой набирая силу. Старику показалось, что она подняла его высоко-высоко и понесла вдаль, к зеленым лугам, в степь, красную от распустившихся маков. Ему почудилось, что он пашет в этой степи без устали, как в далекой молодости, и никак не может насладиться теплым ароматом разбуженной земли. Потом музыка подняла его еще выше – к самым высоким горным вершинам – и там, на облаках, белоснежных как парное молоко, стала убаюкивать, навевая сладостный сон…

Рядом с юношей выросла небольшая толпа. Люди стояли, плотно прижавшись друг к другу, покачивали головами в такт музыке. Рыжеволосый и Курчавый смотрели на домбриста с восхищением. Выглянуло и солнце, как будто игра юноши помогла ему прорваться сквозь плотную завесу облаков.

«Пусть руки его не знают хвори. Играет, как Саидакрам…»

Старик поднялся на ноги. Глаза у него светились. Юноша доиграл мелодию до конца, бережно положил домбру и взглянул на старика. Тот протянул ему другую домбру.

– Пусть век твой продлится, сынок!

Юноша без слов взял ее.

…Жалобное пение домбры пронеслось над базаром. Многие торговцы оставили свои товары и поспешили на се звуки. Казалось, какая-то неведомая сила влекла их к тому месту, где играл юноша.

«Нет, он сильнее моего Саидакрама», – думал старик, вслушиваясь в печальное звучание струн.

Солнце снова скрылось за низкими тяжелыми тучами. Усилившийся ветер принес с дальних вершин запах снегов.

Толпа вокруг юноши росла с каждой минутой.

Старик смотрел поверх голов, и ему казалось, что это не тучи заволокли небо, а бескрайняя суровая пустыня повисла над городом, а по ней, не разбирая дороги, бредет изможденный юноша с печальным взором и длинными слипшимися на лбу волосами. Один во всей пустыне, вы-бившийся из сил, он падал, поднимался и упрямо шел вперед, словно вдали ждала его родина, отец, мать, любимая… Он знал, что ему не дойти, но продолжал двигаться, посылая проклятия ветру и пыли, застилающей взор.

Домбра умолкла. Видение исчезло, и старик услышал многоголосую толпу.

– Прими наш поклон отцу твоему.

– Вот это талант!

– Пусть не убудет, сынок.

– Душу переворачиваешь…

– Сыграй еще.

– Кто ты, друг?

– Я?.. – растерялся юноша. – Я, как и вы… – Он смущенно опустил глаза  и взял третью домбру.

Толпа замерла. Теперь он играл знакомые каждому с детства народные мелодии. Счастливый старик смотрел то на свою домбру, то на пляшущие пальцы юноши и вспоминал пальцы покойного отца: такие же длинные и быстрые. Его бедный отец очень любил эти мелодии и часто наигрывал их долгими вечерами. Только и была у него радость в тяжкой доле – любимые песни.

…Юноша вернул старику домбру и громко, чтобы его услышал Рыжеволосый, сказал:

– Отец, все твои домбры прекрасны!

– Да, домбры замечательные, – подтвердил кто-то в толпе.

– А музыкант какой!

Рыжеволосый смотрел себе под ноги. Юноша, не глядя на него, подошёл к Курчавому, забрал авоську.

Возбужденные слушатели продолжали делиться впечатлениями.

– Конечно, настоящий артист…

– Нет, он же сказал…

– Да быть того не может.

– Кем бы он ни был, в его руках счастье.

– Ох, если бы я так мог…

– А слыхал, что он сказал старику про его домбры?

– Да, если бы не он, никто бы на них и внимания не обратил.

– На что они нам, домбры! Была бы картошка.

– Эх ты! Так и сгнием на этом базаре, торгуясь из-за десяти копеек…

– Ей-богу, получил удовольствие!

– А какой скромный…

Старик слушал похвалы юноше и своим домбрам и улыбался. Он был счастлив. Ему захотелось познакомиться с молодым музыкантом, и он стал отыскивать его в толпе. Люди почтительно расступались перед хозяином сладкозвучных домбр. Старик всматривался в лица, но юноши нигде не было.

–  Где он?

– Ушел, – равнодушно сказал Рыжеволосый.

Курчавый снова включил магнитофон.

Как бы за имя твое

Стать мне рабом не пришлось…

Старик вдруг куда-то заспешил, засуетился. Дрожащими руками стал засовывать в хурджин коврик, домбры и термос.

– Ты куда, старик? Я же хотел купить твою домбру, – пытался остановить его Рыжеволосый.

– На что она тебе? – спросил с издевкой Курчавый. – Все равно играть не умеешь. Я же говорил тебе, купи магнитофон. Будут тебе и песни, и музыка – что душа пожелает.

Рыжеволосый презрительно посмотрел на приятеля и отвернулся. На том месте, где сидел старик, лежала пиала и голубой платок.

– Забыл, глупый…

– Так ему и надо, – сказал Курчавый и потащил приятеля за рукав к автолавке, у которой стал собираться народ.

А в это время старик с хурджином, перекинутым через плечо, быстро удалялся от базара. Прохожие толкали его. Кто-то больно наступил на ногу,  однако старик не обращал  внимания. Он пытался отыскать в толпе знакомую высокую фигуру. Разноцветные машины, женские наряды, вывески магазинов – всё сплелось в сплошное яркое пятно.

«Где же его найти? И зачем он мне? Сказал ведь, что нет у него денег. Эх, деньги! Будь они неладны. И что такое деньги?»      

Дигар хабарҳо